an197 (an197) wrote,
an197
an197

Сказка ложь,да в ней намек..геополитический урок...

Обращенную в киноварь быструю ртуть Дай мне, кравчий; я с нею смогу заглянуть В драгоценный чертог, чтоб, сплетаясь в узоры, Эта киноварь шахские тешила взоры. * * * Так веди же, дихкан, все познав до основ, Свою нить драгоценных, отточенных слов О лазурном коне, от Китая до Руса Встарь домчавшего сына царя Филикуса, И о том, как судьба вновь играла царем И как мир его тешил в круженье своем. * * * Продавец жемчугов, к нам явившийся с ними, Снова полнит наш слух жемчугами своими: Рум, узнавший, что рус мощен, зорок, непрост, Мир увидел павлином, свернувшим свой хвост. Нет, царю не спалось в тьме безвестного края! Все на звезды взирал он, судьбу вопрошая. Мрак свернул свой ковер; его время прошло: Меч и чаша над ним засверкали светло. От меча, по лазури сверкнувшего ало, Головою отрубленной солнце упало. И когда черный мрак отошел от очей, С двух сторон засверкали два взгорья мечей, Это шли не войска — два раскинулось моря. Войско каждое шло, мощью с недругом споря. Шли на бой — страшный бой тех далеких времен, И клубились над ними шелка их знамен.[Spoiler (click to open)]Стала ширь меж войсками, готовыми к бою, В два майдана; гора замерла пред горою. И широкою, грозной, железной горой По приказу царя войск раскинулся строй. Из мечей и кольчуг, неприступна, могуча, До небес пламенеющих вскинулась туча. Занял место свое каждый конный отряд, Укреплений могучих возвысился ряд. Был на левом крыле, сильный, в гневе немалом, Весь иранский отряд с разъяренным Дувалом. Кадар-хан и фагфурцы, глядящие зло, Под знамена на правое встали крыло. И с крылатыми стрелами встали гулямы,— Те, чьи стрелы уверенны, метки, упрямы. Впереди — белый слон весь в булате, за ним Сотни смелых, которыми Властный храним. Царь сидел на слоне, препоясанный к бою. Он победу свою словно зрел пред собою. Краснолицые русы сверкали. Они Так сверкали, как магов сверкают огни, Справа были хозары, буртасов же слева Ясно слышались возгласы, полные гнева, Были с крыльев исуйцы; предвестьем беды Замыкали все войско аланов ряды. Посреди встали русы; сурова их дума: Им, как видно, не любо владычество Рума! С двух враждебных сторон копий вскинулся лес, Будто остов земли поднялся до небес. Зыкал колокол русов, — казалось, в том звуке Стон индийца больного, терпящего муки. Гром литавр разорвал небосвод и прошел В глубь земли, и потряс ужаснувшийся дол. Все затмило неистовство тюркского ная, Мышцам тюрков железную силу давая. Ржанье быстрых коней, в беге роющих прах, Даже Рыбу подземную бросило в страх. Увидав, как играют бойцы булавою, Бык небесный вопил над бойцов головою. Засверкали мечи, словно просо меча, И кровавое просо летело с меча. Как двукрылые птицы, сверкая над лугом, Были стрелы трехкрылые страшны кольчугам. Горы палиц росли, и над прахом возник В прах вонзившихся копий железный тростник. Ярко-красным ручьем, в завершенье полетов, Омывали врагов наконечники дротов. Заревели литавры, как ярые львы; Их тревога врывалась в предел синевы. Растекались ручьи, забурлившие ало. Сотни новых лесов острых стрел возникало,— Стрел, родящих пунцовые розы, и лал На шипах каждой розы с угрозой пылал. Все мечи свои шеи вздымали, как змеи, Чтобы вражьи рассечь беспрепятственно шеи. И раскрылись все поры качнувшихся гор, И всем телом дрожал весь окрестный простор. И от выкриков русов, от криков погони, Заартачившись, дыбились румские кони. Кто бесстрашен, коль с ним ратоборствует рус? И Платон перед ним не Платон — Филатус. Но румийцы вздымали кичливое знамя И мечами индийскими сеяли пламя. Горло воздуха сжалось. Пред чудом стою: Целый мир задыхался в ужасном бою. Где бегущий от боя поставил бы ноги? Даже стрелам свободной не стало дороги. С края русов на бой, — знать, пришел его час,— В лисьей шапке помчался могучий буртас. Всем казалось: гора поскакала на вихре. Чародейство! Гора восседала на вихре! Вызывал он бойцов, горячил скакуна, Похвалялся: «Буртасам защита дана: В недубленых спокойно им дышится шкурах. Я буртасовством славен, и мыслей понурых Нет во мне. В моих помыслах буря и гром. Я — дракон. Я в сраженья отвагой влеком. С леопардами бился я в скалах нагорных, Крокодилов у рек рвал я в схватках упорных. Словно лев, я бросаю врагов своих ниц, Не привык я к уловкам лукавых лисиц. Длань могуча моя и на схватку готова, Вырвать бок я могу у онагра живого. Только свежая кровь мне годна для питья, Недубленая кожа — одежда моя. Справлюсь этим копьем я с кольчугой любою. Молвил правду. Вот бой! Приступайте же к бою! И китайцы и румцы спешите ко мне: Больше воска в свече — больше силы в огне. «Ты того покарай, — обращался я к богу,— Кто бы вздумал в бою мне прийти на помогу!» Грозный вызов услышав, бронею горя, Копьеносец помчался от войска царя, Но хоть, может быть, не было яростней схваток,— Поединок двух смелых был мо́лнийно краток; Размахнулся мечом разъяренный буртас,— И румиец с копьем своей жизни не спас. Новый царский боец познакомился с прахом, Ибо счастье владело буртаса размахом. И сноситель голов, сам царевич Хинди, У которого ярость вскипела в груди, Вскинул меч свой индийский и, блещущий шелком, Вмиг сцепился, как лев, с разъярившимся волком. Долго в схватке никто стать счастливым не мог, Долго счастье ничье сбито не было с ног. Но Хинди, сжав со злостью меча рукоятку
..И всей силой стремясь кончить жаркую схватку, Так мечом засверкал, что с буртасовых плеч Наземь голову сбросил сверкающий меч. Новый выступил рус, не похожий на труса, Со щитом — принадлежностью каждого руса. И кричал, похваляясь, неистовый лев, Что покинет он бой, всех врагов одолев. Но Хинди размахнулся в чудовищном гневе: Час победы настал — вновь один был царевич: Новый рус на врага в быстрый бросился путь, Но на землю упал, не успевши моргнуть. Многих сбил до полудня слуга Искендера, Так порою газелей сбивает пантера. Горло русов сдавил своим жаром Хинди. Нет, из русов на бой не спешил ни один! И Хинди в румский стан поскакал, успокоясь, Жаркой кровью и потом покрытый по пояс. Обласкал его царь и для царских палат Подобающий рейцу вручил он халат. И умолкли два стана, и пристальным взором Вдаль впивались бойцы, что стояли дозором.

...

Над зеленою солнце взошло пеленой, Смыло небо индиго с одежды ночной, И опять злые львы стали яростны, хмуры, И от них погибать снова начали гуры. Снова колокол бил, как веленья судьбы, Снова кровь закипела от рева трубы. Столько в громе литавр загремело угрозы, Что всех щек пожелтели румяные розы. И опять Джовдере появился; огнем Он пылал, и усталости не было в нем, И Хинди, эту гору узрев пред собою, На хуттальском коне приготовился к бою. И хоть много ударов нанес он врагу, Бесполезно кружась на кровавом лугу, Но, напрягши всю мощь и наморщивши брови, Всей душою возжаждавши вражеской крови, Снес он голову руса; упала она Под копыта лихого его скакуна. И, гарцуя, Хинди звал врагов на сраженье, Всем, спешившим к нему, нанося пораженье. Был прославленный муж. Его звали Тартус. Восхвалял его каждый воинственный рус. Этот красный дракон, быстрым пламенем рея, Пожелал опрокинуть воителя Рея. И помчался он в бой, громогласен и скор, Как ревущий поток, ниспадающий с гор. Оба крепко владели всем воинским делом. Каждый в этом бою был и ловким и смелым. Все ж был натиск Тартуса так лют и удал, Что рассыпался прахом индийский сандал. Кубок тела Хинди он избавил от крови: Лить вино, бить сосуды, — ему ль было внове? «Я тот хищник, — сказал он, снимая свой шлем,— Что всех львов повергает. — И молвил затем: — Я слыву самым мощным и яростным самым, Я был матерью назван всех русов Рустамом. Ты, что, хмуря чело, мнишь пролить мою кровь,— Ты себе не кольчугу, а саван готовь. Не умчусь я, пока еще многих не скину С их коней, не втопчу этих немощных в глину». Пал отважный Хинди. Нет отчаянью мер! Извиваясь, как локон, стонал Искендер. В бой хотел повернуть он поводья и строго Наказать гордеца, но помедлил немного И окрест поглядел: кто хотел бы за честь Румских сил постоять и помчаться на месть? И увидел: с мечом, разъяренно подъятым, Скачет всадник, сверкая китайским булатом. Он храбрец, он умело владеет конем, А под ним черный конь ярым пышет огнем, Весь в железе он скрыт, только рдеющий лалом Сжатый рот его виден под тяжким забралом. И, гарцуя, мечом заиграл он, и вот — Стал на жаркую схватку взирать небосвод. И была длань безвестного дивно умела, И Тартуса рука в страшной битве слабела. И на руса направя стремленье свое, Вскинул всадник меча своего лезвие,— И врага голова от руки его взмаха Пала наземь и стала добычею праха. И, огнем своих глаз в пыльной мгле заблестев, На безвестного новый набросился лев, Но утратил он голову мигом. Немало Еще новых голов наземь тяжко упало. Сорок русов, подобных огромной горе, Смелый лев уложил в этой страшной игре. И коня, цвета ночи, погнал он, в рубины Обращая все камни кровавой долины. И куда бы ни мчал черногривого он,— Разгонял он все воинство вражьих племен. Кто бы вышел на бой? Торопливое жало Неизбежною смертью врагам угрожало. И смельчак быстроногому вихрю, — всегда Поводам его верному, — дал повода. Было сто человек в этой скачке убито, Сто поранено, сто сметено под копыта. Искендер отдавал восхищения дань Этой мощи, и меч восхваляя, и длань. А наездник все бился упрямо, сурово. Лил он пламя на хворост все снова и снова. И пока небосвод не погас голубой, Не хотел он покинуть удачливый бой. Но когда рдяный свет пал за синие горы, И смежил яркий день утомленные взоры, И всклубившийся мрак захотел тишины, И, от Рыбы поднявшись до самой Луны, Затемнил на земле все земные дороги, И пожрал, словно змей, месяц ясный двурогий,— Дивный воин, ночной прекращая набег И коня повернув, поскакал на ночлег. Так поспешно он скрылся под пологом ночи, Что за ним не поспели взирающих очи. И сказал Искендер, ему вслед поглядев: «С сердцем львиным, как видно, сей огненный лев». И, задумавшись, молвил затем Повелитель: «Кто ж он был, этот скрытый железом воитель? Если б смог я узреть этот спрятанный лик, Мною спрятанный клад перед ним бы возник. За народ в его длани я вижу поруку, И мою своей силой усилил он руку. Чем подобному льву я сумею воздать? Да сияет над смелым небес благодать!»
.................................

Снова свод бирюзовый меж каменных скал Вырыл яхонтов россыпь и свет разыскал. И алан в поле выехал; биться умея, Не коня оседлал он для боя, а змея. Даже семьдесят сильных, воскликнув «увы», Приподнять не сумели б его булавы. Он бойцов призывал. Не прибегнув к усилью, Он всех недругов делал развеянной пылью. Хаверанцев, иранцев, румийцев на бой Вызывая, он стал их смертельной судьбой. Но вчерашний боец, с ликом, скрытым от взгляда, Вновь на русов помчался из крайнего ряда. Натянул тетиву он из кожи сырой, И кольцо злого лука он тронул стрелой. Не напрасно стрелу он достал из колчана: Этой первой стрелой уложил он алана. Распростерся алан, как индийский снаряд, Со стрелою внутри… засверкал чей-то взгляд,— То, с глазами кошачьими, брови нахмуря, Новый рус мчался в бой, словно черная буря. Изучил он все ходы всех воинских сил И заплат на доспехи немало нашил. И взыграл он мечом, словно молния в грозы, Он в железе был весь, он был полон угрозы. Он, уверенный в том, что не выдержит враг, На коня вороного набросил чепрак. Хоть он твердой душой был пригоден к победам, Но войны страшный жар не был смелому ведом: Ведь бойца ремесло изучал он в тиши И не знал еще яростной вражьей души. И дракон, пожелавший зажать его в пасти, Разгадал, — у него этот воин во власти: Больше нужного блещет оружья на нем, И чепрак да броня лучше мужа с конем. И сразил смельчака он ударом суровым, И покров дорогой скрыл он смерти покровом. Новый рус, препоясавшись, бросился в бой, Но и он породнился с такой же судьбой. Третий ринулся враг, но все так же без прока: Пал он тотчас от львиного злого наскока. Каждой новой стрелой, что слетала с кольца, Дивный воин на землю бросал удальца. Все могли его навык в борении взвесить: Десять стрел опрокинуло всадников десять. И опять незаметно для чьих-либо глаз Он исчез в румском стане. И несколько раз В громыхавших боях, возникавших с рассветом, Он являлся, и все говорили об этом. Скоро враг ни один, как бы ни был он смел, Гнать коня своего на него не хотел. От меча, что пред ними носился, блистая, Исчезали они, словно облако тая. И, не думая больше о бое прямом, К ухищренью прибегли, раскинув умом.

......................................И жемчужину снова вознес небосвод Из глубокого мрака полуночных вод. Вновь был отдан простор и войскам и знаменам, И опять все наполнилось воплем и стоном. И над сонмищем русов с обоих концов Подымался неистовый звон бубенцов. И меж русов, где каждый был блещущий витязь, Из их ярких рядов вышел к бою — дивитесь! — Некто в шубе потрепанной. Он выходил Из их моря, как страшный, большой крокодил. Был он пешим, но враг его каждый — охотней Повстречался бы в схватке со всадников сотней. И когда бушевал в нем свирепый огонь, Размягчал он алмазы, сжимая ладонь. В нем пылала душа, крови вражеской рада. Он пришел, как ифрит, из преддверия ада. Он был за ногу цепью привязан; она Многовесна была, и крепка, и длинна. И на этой цепи, ее преданный звеньям, Он все поле мгновенно наполнил смятеньем. По разрытой земле тяжело он сновал, Каждым шагом в земле темный делал провал. Шел он с палкой железной, большой, крючковатой. Мог он горы свалить этой палкой подъятой. И орудьем своим подцеплял он мужей, И, рыча, между пальцами мял он мужей. Так был груб он и крепок, что стала похожа На деревьев кору его твердая кожа. И не мог он в бою, как все прочие, лечь: Нет, не брал его кожи сверкающий меч. Вот кто вышел на бой! Мест неведомых житель! Серафимов беда! Всех людей истребитель! Загребал он воителей, что мурашей, И немало свернул подвернувшихся шей. Рвал он головы, ноги, — привычнее дела, Знать, не ведал, а в этом — достиг он предела. И цепного вояки крутая рука Многим воинам шаха сломала бока. Вот из царского стана могучий, проворный Гордо выехал витязь для схватки упорной. Он хотел, чтоб его вся прославила рать, Он хотел перед всеми с огнем поиграть. Но мгновенье прошло, и клюка крокодила Зацепила его и на смерть осудила. Новый знатный помчался, и той же клюкой Насмерть был он сражен. Свой нашел он покой. Так вельмож пятьдесят, мчась равниною ратной, Полегли, не помчались дорогой обратной. Столько храбрых румийцев нашло свой конец, Что не стало в их стане отважных сердец. Мудрецы удивлялись: не зверь он… а кто же? С человеком обычным не схож он ведь тоже. И когда на лазурь грозно крикнула ночь И сраженное солнце отпрянуло прочь, Растревоженный тем, кто страшней Аримана, Царь беседовал тайно с вельможами стана: «Это злое исчадье, откуда оно? Человеку прикончить его не дано. Он идет без меча; он прикрылся лишь мехом, Но разит всех мужей, что укрыты доспехом. Если он и рожден человеком на свет, Все ж — не в этой земле обитаемой, нет! Это дикий, из мест, чья безвестна природа. Хоть с людьми он и схож, не людского он рода». Некий муж, изучивший всю эту страну, Так ответом своим разогнал тишину: «Если царь мне позволит, — в усердном горенье Все открою царю я об этом творенье. К вечной тьме приближаясь, мы гору найдем: Узок путь к той горе; страшно думать о нем. Там, подобные людям, но с телом железным, И живут эти твари в краю, им любезном. Где возникли они? Никому невдомек Их безвестного рода далекий исток. Краснолики они, их глаза бирюзовы. Даже льва растерзать они в гневе готовы. Так умеют они своей мощью играть, Что одно существо словно целая рать, И самец или самка, коль тронется к бою,— Судный день протрубят громогласной трубою. На любое боренье способны они. Но иные стремления им не сродни. И не видели люди их трупов от века, Да и все они — редкость для глаз человека. Их богатство — лишь овцы; добыча руна Для всего, что им годно, одна лишь нужна. И одна только шерсть — весь товар их базара. Кто из них захотел бы иного товара? Соболей, чья окраска, как сумрак, черна, Порождает одна только их сторона. И на лбу этих тварей, велением бога, Поднимается рог, словно рог носорога. Если б их не отметил чудовищный рог,— То любой с мощным русом сравниться бы мог. Словно птицам большим, завершившим кочевья, Для дремоты им служат большие деревья. Спит огромное диво, как скрывшийся див, В нависающий сук рог свой крепкий вонзив. Коль вглядишься, к стволу подобраться не смея, Меж ветвей разглядишь ты притихшего змея, Сон берет существо это в долгий полон: Неразумия свойство — бесчувственный сон. Если русы в погоне за овцами стада Разглядят, что в ветвях эта дремлет громада, — Втихомолку сбирают пастуший свой стан И подходят туда, где висит Ариман. Обвязав его крепко тугою веревкой, Человек пятьдесят всей ватагою ловкой, Вскинув цепь, при подмоге железной петли, Тащат чудище вниз вплоть до самой земли. Если пленник порвет, пробудившись от спячки, Звенья цепи, — не даст пастухам он потачки: Заревев страшным ревом, ударом одним Умертвит он любого, что встанет пред ним. Если ж цепь не порвется и даже укуса Не изведают люди, — до области Руса Будет он доведен, и, окованный, там Станет хлеб добывать он своим вожакам. Водят узника всюду; из окон жилища Подаются вожатым и деньги и пища. А когда мощным русам желанна война, В бой ведут они этого злого слона. Но хоть в битву пустить они диво готовы, Все же в страхе с него не снимают оковы. Узришь: только в нем битвенный вспыхнет запал, Что для многих цвет жизни навеки пропал». Услыхав это все, Искендер многославный Был, как видно, смущен сей опасностью явной, Но ответил он так: «Древки множества стрел Из различных лесов. Есть и сильным предел. И, быть может, овеянный счастьем летучим, Я взнесу на копье его голову к тучам»..................

Tags: Интересно
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments